Горесть семьи

Позже Грецина начала говорить о себе. Да, она смирна, но и в ее сущности очень много искромётных ран. Вот с глаз ее Петра еще не сошла завеса, еще не излился на него поток мира. И отпрыска она не вырастить в истине. И подчас она подумает, что так может быть до конца ее дней и что может подойти миг прощания с ними, во стократ более страшной, безнадёжной, чем эта, недолгая разлука, о каковой обе они ныне жалеют, - она и вообразить не может, как смогет она сама быть блаженна даже на небосклонах. О, много ночей проплакала она, вдоволь ночей провела в молитвах о милости и помощи. Но горе свое личное она доверяет господу - и ждет, верит, предвидит. А теперь, когда ее одолел последний шок, когда приказ ирода вырывает у нее милое создание, ту, какую Густав назвал белым светом очей своих, она все равно уповает, поскольку верит, что имеется сила превыше воли Нероновой – имеется милосердие, каковое властнее его злости. И она еще жёстче сжала к телу личико девы. Немного спустя Лигия понурилась к ней на коленки и, прикрыв обличие в частях ее халата, долго отмалчивалась, но, когда все же выпрямилась, обличие ее было уже гораздо тихо.

- Я желею тебя, матушка, жалко отца и братца, но я знаю, что противодействие бесполезно и лишь уничтожило бы вас всех. Зато я даю общание тебе, что слов твоих я в усадьбе цезаря не позабуду нипочём. Она еще раз увила рученьками талию Помпонии и, когда вместе они вошли в гостиную, стала прощаться с маленьким Авлом, со старичком-перфоненом, кой был их руководителем, со собственной прислугой, что давно пестовала ее, и со всеми тружениками. Один из каковых, высокий, широкоплечий грек которого кличат Марк, который некогда вместе с мамой Лигии и с нею был отослан в лагерь римлян, пал к ее ногам, а потом понурился перед Грециной.